slava68: (Default)
[personal profile] slava68
Оригинал взят у [profile] montrealex в Хедрик Смит. "Русские". Гл.10.Ведущие и ведомые.
X

Ведущие и ведомые



НОСТАЛЬГИЯ ПО СИЛЬНОМУ ХОЗЯИНУ


Русские славны тем самым, за что иностранцы их бранили –
за слепую и безграничную преданность воле монарха
даже когда тот в своих безумнейших порывах
топтал ногами все законы справедливости и человечности.


Николай Карамзин,
Русский историк XIX века
.

«Что изменилось для вас теперь, когда у Америки новый президент?», - спросила меня в Киеве пытливая гид Интуриста, когда стало известно, что Ричард Никсон был вынужден оставить пост из-за уотергейтского скандала.

«Раньше у нас был нечестный президент, а теперь – честный. - ответил я. Разница большая».

«Нет, я имею в виду лично для вас, как журналиста. – настаивала она. – Теперь, когда президент сменился, вас отзовут в Америку?

Вначале я не понял хода её мыслей, но, когда мы разговорились, до меня дошло. Эта хорошо образованная молодая женщина, говорившая по-английски, исходила из советского опыта. Она знала, что старший вашингтонский корреспондент «Правды» обязательно должен быть коммунистом, отобранным партией и пользующийся её доверием. Поэтому она предположила, что заведующий редакцией «Нью Йорк Таймс», которую многие советские коллеги считают точным соответствием газеты «Правда», должен иметь связи в Белом доме Никсона. И, поскольку фракция Никсона только что осталась не у дел, то я тоже должен быть в незавидном положении.

«Нет. - ответил я, когда мы прошли Мариинский дворец, в котором Никсон останавливался во время визита в Киев в 1972 году. – Мы не имеем ни малейшего отношения к правительству, совершенно никакого».

«А кто же вам оплачивает поездку в Советский Союз?» - допытывалась она.

«Моя газета, «Нью Йорк Таймс», оплачивает мои расходы» - ответил я.

«Не правительство?»

«Нет. «Нью Йорк Таймс» не является государственным органом, более того, по Уотергейту «Таймс» была против Никсона. Мы призывали к его отставке. Мы – независимая газета. У нас в Америке нет правительственных и партийных газет, в отличие от «Правды», которая принадлежит руководству компартии».

Несмотря на то, что этот разговор происходил уже после того, как пик Уотергейтского скандала, о котором моя молодая собеседница хотела узнать, миновал, она посмотрела на меня с недоверием. Она попыталась было начать спорить с моими комментариями по поводу американской прессы, потом остановилась на половине предложения, покачала головой, и оставила эту тему, очевидно сочтя её безнадёжной.



Уотергейт был чем-то таким, чего русские так никогда и не поняли. Что дело не заключалось во взломе, подслушивании и прикрытии. Эту часть они усвоили хорошо, исходя из истории кровавых интриг и заговоров как при царях, так и при коммунистах. Нет, их ставило в тупик то, что скандал разгорелся. Дело выходило за пределы их понимания политики, и реакция русских на скандал в Уотергейте очень многое говорила о политической ментальности русских.




Понятие намеренного разделения политической власти и осознание того, что правитель может быть по закону подвергнут ограничениям, встречало, в течение нескольких месяцев, скептическое отношение даже со стороны самых поднаторевших в деле разбора американских отношений советских аналитиков. После того, как они увидели, что президенты Джонсон и Никсон продолжают вьетнамскую войну несмотря на сильное сопротивление в конгрессе, они перестали верить в то, что конгресс обладает действительной властью. Долгое время эти русские специалисты по Америке были склонны рассматривать уотергейтский скандал в качестве какой-то демократической шарады, которая мало-помалу должна стушеваться сама собой.

В середине 1973 года, почти год после того, как сведения о скандале просочились в американскую прессу, один важный и много поездивший по миру редактор «Правды» заметил в разговоре, что новости, касающиеся Уотергейта он пропускал из экономии времени. «Слишком много читать, да и дело не стоит выеденного яйца» - таким был его приговор.



Заместитель генпрокурора Михаил Маляров позже озвучил, как мне кажется, общее мнение советской верхушки. Он с презрением отринул утверждение диссидента-физика Андрея Сахарова о том, что уотергейтский скандал послужил доказательством того, что американская демократия работает. «Всё это – хорошо просчитанное шоу. – ответил Маляров. – «Никсону надо было только проявить больше твёрдости, и всё закончилось бы пшиком».

Я не думаю, что это высказывание явилось лишь циничным уничижением принципов американской политики, потому что некоторые диссиденты тоже высказывались в подобном ключе. Александр Солженицын расценивал Уотергейт как мелкую внутрипартийную бурю в стакане воды. Более того, один американский учёный-кремленолог зимой 1973-74 годов приватно высказывал мысль о том, что высшему руководству Кремля невозможно объяснить суть Уотергейта, потому что они не стали бы серьёзно воспринимать этот скандал. Ответ Малярова отразил типичную позицию русских – демонстрация жёсткости сверху и всё улетучится. А Никсон просто миндальничал со своими критиками.

Это мнение не являлось и просчётом во взвешивании шансов за или против Никсона. (В конце концов, даже некоторые американцы совершили ошибку в оценке своего президента). Корни оценки ситуации со стороны русских значительно глубже: они просто не могут осознать того факта, что взлом и сокрытие рассматриваются многими американцами как преступления против самой сути демократии. Они не могут ухватить, почему этот дело вызвало такую сильное негодование общественности. Они сочли невероятным то обстоятельство, что лично отобранное Никсоном «политбюро» - именно такое собирательное название я слышал от многих русских в отношении Халдемана, Эрлихмана, Митчела и компании – подверглось позору суда как самые заурядные граждане, и понять почему вице-президент Эгнью и президент Никсон были вынуждены уйти со своих постов.

Но русские не только не верили, а в глубине души и вообще сомневались в целесообразности такого разоблачения. Лишь немногие либерально мыслящие люди частным образом аплодировали американской политической системе. Большинство же русских, даже интеллектуалов, терпеть не могущих советскую прессу, постоянно слушающих зарубежные «голоса», недоумевали по поводу Уотергейта, и даже приходили в ужас от того, что американский конгресс, суд и пресса не только смогли как следует тряхнуть всё руководство страны, но сделали это намеренно и осознанно.
Это шло вразрез с их собственными политическими обычаями. История России не предоставила примеров для понимания юридических, моральных и конституциональных разногласий по поводу лимитов президентской власти или президентской ответственности перед законом в нашей системе. Таким образом, в рамках марксистко-ленинских клише и их собственного политического опыта, они пытаются рассматривать Уотергейт как заговор фракций внутри того, что советская пресса называет "американскими правящими кругами", или видят этот скандал в свете демонстрации силы со стороны демократической оппозиции.



"Когда сенатор Джексон станет президентом?" поинтересовался один хорошо информированный московский юрист после отставки Никсона.
И опять же, исходя из советской точки зрения, это был достаточно законный вопрос. Советская пресса, на всём протяжении Уотергейтского дела, уделила ему весьма поверхностное освещение. Некоторые из моих русских друзей подозревали, что это делается не только для того чтобы защитить имидж Ричарда Никсона, личного партнёра Брежнева по разрядке, но также для того чтобы избежать опасности появления в советском общественном мнении мысли о том, что установившемуся порядку можно бросить вызов. Но между строчками в руководимой Москвой прессе можно было прочитать, что Уотергейт был на самом деле манёвром, направленным против разрядки.


Замятин и Брежнев


"Я хотел бы подчеркнуть, что это дело было запущено демократической партией после того, как она потерпела поражение [в 1972-м году]." - сказал генеральный директор ТАСС - рупора Кремля, Леонид Замятин в одном единственном телевизионном выступлении, состоявшемся после отставки Никсона. - И он [Уотергейт] был фактически использован в межпартийной борьбе в качестве главного оружия, которому был придан вид конфликта между исполнительной властью в лице президента и законодательной властью, представляемой конгрессом". Как и во всех других информациях советской прессы, в этом выступлении не были даже упомянуты взлом штаб-квартиры демократической партии и проблема Никсоном с налогами. Замятин лишь посетовал на то, что "по радио и телевидению была предпринята совершенно явная попытка промывания мозга с целью формирования общественного мнения» против Никсона, которого выступающий недвусмысленно характеризовал как «друга Советского Союза в деле разрядки».

Советский юрист, который спросил, когда сенатор Генри Джексон займёт Белый дом, исходил из логики таких комментариев. Из передач «Голоса Америки» и даже из советской прессы, он усвоил, что Джексон является наиболее могущественным критиком разрядки со стороны демократов. Из чего вывел заключение, что тот станет президентом. На Джеральда Форда он смотрел как на никому неизвестного временщика. Человек советской ментальности, когда думает о смерти Сталина в 1953 году или о внезапном отстранении от власти Хрущёва в 1964, ожидает вступления на сцену сильной личности. Американские разговоры о том, что существуют легальные процедуры передачи власти принимаются им за пустую болтовню, имитацию. В апреле 1964 года, за четыре месяца до подачи Никсона в отставку, когда сенатор Эдвард Кеннеди приехал в Москву и торжественно заявил, что политические институты Америки станут лишь сильнее после Уотергейта, я хорошо помню скептицизм русских, расценивших эти слова как ничего не значащие, но понятные со стороны демократической партии разглагольствования. Возможно Кеннеди и демократы победят. Но сама мысль о том, что политической системе выгодна лобовая атака на главу страны была настолько чужда русской концепции государственной власти и авторитета, что не заслуживала никакого доверия.

«Что же вы там делаете со своим президентом? - спросил меня переводчик для другого корреспондента, когда Уотергейтский скандал уже был в разгаре. Это был русский, с симпатией относящийся к Америке, и он пришёл в отчаяние от того, что США погрязли в этой истории. – Что вы делаете со своей страной?» - укорял он меня.

«Вопрос должен стоять иначе, - возразил я. - Что Никсон делает с нашей страной?»

«Ну да, - ответил он, - но это же делают везде. Вы что, не знаете, что это делается здесь тоже?» Он быстро приложил ладонь ребром к уху, что означало подслушивание. «Конечно везде это делают. Но если такое тут обнаружат, то просто замолчат, и никто не узнает, а если официальное лицо поймают на чём то действительно плохом, то его просто переведут на другую работу, на том же уровне. Большим начальникам, конечно, беспокоиться не о чем. Но и страну рушить из-за того, что сделал Никсон, не стоит».

Для него, как и для многих других, ничего не изменилось и после того, как Уотергейтский скандал проделал весь свой путь и завершился, а Джеральд Форд приехал во Владивосток и подтвердил намерение укреплять разрядку. Травма, нанесённая демократии, для этого переводчика не существовала.

Если Уотергейтское дело ставило русских в тупик, то меня сильно удивляла тоска простых советских людей по Сталину. А ведь они были основой той же самой политической ткани. Я ехал в Россию с мыслью о том, что Сталин являлся не только Верховным главнокомандующим в годы войны, но и был жестоким тираном, выстроившим мощь Советского Союза на основе жёстких программ принудительной коллективизации и индустриализации. Не забывал я и о том, что он был диктатором, чьи кровавые чистки равнялись преследованиям Гитлером евреев, и были тяжелейшими в истории ХХ века преступлениями против человечности. Для меня, как и для других людей с Запада, Хрущёв, с его искромётной непредсказуемостью, пустыми угрозами по поводу Берлина и игрой в ракеты на Кубе был кем-то вроде героя, который отважился разоблачить Сталина, показать ужас его чисток и реабилитировать некоторые из жертв. Конечно, я знал, что брежневская коалиция поменяла хрущёвскую линию в отношении Сталина. Они частично реабилитировали его, поставили памятник на могиле, позволили создать его лестные образы в литературе и кинематографе, а вопрос чисток вывели из публичного обсуждения с помощью семантического смещения в сторону словосочетания «культ личности», словно единственным его грехом было честолюбие, а не убийство миллионов. Но для меня было сюрпризом обнаружить, что Сталин пользуется большим, хоть и не выражаемым публично, уважением среди простых людей, а Хрущёв имеет репутацию растяпы и деревенщины и не несет практически никаких положительных черт, если исключить представителей либеральной интеллигенции и реабилитированных жертв чисток, прямых бенефициантов его политики.



Любимым напитком Сталина было красное вино «Киндзмараули», производимое в его родной Грузии, которое трудно было достать даже при его жизни. Его появление на столе в ходе частной пирушки было достаточным для того, чтобы тосты «За Сталина» пошли друг за другом. Один швейцарский дипломат однажды вечером поделился со мной своим удивлением по поводу того, что услышал несколько таких тостов с поднятыми бокалами «Киндзмараули» в среде группы работников МИДа среднего звена, когда ему довелось оказаться в их обществе в качестве единственного иностранца. Некоторые из моих друзей, русские интеллигенты, для которых имя Сталина было предано анафеме, не скрывали своего изумления от посещения родственников, принадлежащих к рабочему классу, когда они оказались за праздничным столом со многими людьми, распевавшими военные песни, включая ту, где припевом было «Выпьем за родину, выпьем за Сталина». Рюмки резво опустошались за мёртвого диктатора.

Советские грузины считаются особенным народом, яростными националистами, полными почтения к сыну своей земли Иосифу Джугашвили, выросшему от сына сапожника до правителя Кремля. Их отличительной характеристикой является претензия на превосходство над русскими. Они не только пьют за Сталина и не принимают критику русских по поводу его правления, но мне показывали даже фото государственного праздника, в ходе которого грузинские официальные лица шагали по главным улицам города с портретами Сталина наряду с изображениями Ленина, Маркса и Энгельса, что являлось поступком, немыслимым где-либо ещё. Но и в других частях страны имелось множество людей с может быть не столь явно выражаемым, но несомненным пиететом по отношению к Сталину.

Водитель такси в Азербайджане, когда я спросил его, почему он возит на лобовом стекле его портрет, ответил мне: «мы здесь любим Сталина. Он был крепким хозяином. Со Сталиным мы знали, за что стоим».
Директор фабрики в возрасте за пятьдесят, с которым я оказался в купе поезда «Одесса-Москва», после того, как вволю нажаловался мне на длинноволосую и неопрятную нынешнюю молодёжь, а также на отсутствие дисциплины и надёжности рабочих его предприятия сказал: «Все-бездельники. Нет строгости. Сильный хозяин нам нужен. При Сталине был порядок. Опоздал на работу на пять минут…» - и он сделал жест, изображающий перерезание горла. Он явно тосковал по тем временам.

Тридцатилетний библиотекарь в Ташкенте: «Сталин полностью вынес на своих плечах страшную ношу военных тяжестей. Выковал мощь страны. Конечно, от его имени делались и ошибки. Другими. Он не должен был им доверять, особенно Берии. Но посмотрите, чего Сталин достиг! Нельзя было убирать его из мавзолея [в 1961 году]. Простые люди были против. Это Хрущёва идея. Он был глупым мужланом, тратил деньги на идиотские проекты, вроде выращивания кукурузы в Казахстане. Позорил и себя и всю страну».

Геннадий, бухгалтер совхоза: «Интеллигенты, может быть и мечтают о демократии, но огромное число людей думает о Сталине, о его сильной власти. Они не являются реакционерами, просто их мелкие начальники ими помыкают, их эксплуатируют и обманывают. Они мечтают о сильном хозяине, который «прижмёт» начальничков. Они знают, что при Сталине [экономические] условия не были идеальными, но директора совхозов и другие начальники не воровали, да и над ним не смеялись. Он держал местные власти в узде».
Юрий, молодой рабочий-металлург лет за двадцать: «Хотите знать, что думают рабочие? Есть русская поговорка: «Русским нужна широкая спина». Это значит, что им нужен лидер, сильный лидер, за широкой спиной которого можно спрятаться. При Сталине это выражение значило ещё больше, чем сейчас. Но и в наше время она не потеряла значения. Вот так настроены рабочие. Они хотят сильного хозяина типа Сталина и не думают, что Брежнев таков».

Женщина-лингвист, пятьдесят с лишним: «У теперешнего руководства нет никакого понятия о внешнем лоске. Сталин знал, как производить впечатление на других. Когда он был жив, другие страны нас уважали и боялись».

Писатель за шестьдесят, проведший шесть лет в сталинских лагерях пытается объяснить латентную симпатию к Сталину русских рабочих и крестьян: «Сталин на самом деле пользуется популярностью у масс, среди тех, кого зовут narod. Среди народа глубоко укоренилась мысль о том, что он построил страну и выиграл войну. Сейчас-то они видят бардак в сельском хозяйстве, разгильдяйство в промышленности, да и вообще разброд по всей экономике, и конца этому на горизонте нет. Их беспокоит повышение цен. Они считают, что когда ими правил жёсткий хозяин, то этих неурядиц не было. Люди забывают, что и в то время ничего хорошего не было, как забывают об огромной цене, которую мы заплатили».

Люди на Западе не могут понять этой забывчивости, потому что для них имя Сталина неотрывно от массовых чисток, о которых говорят свежие биографии Сталина и «Архипелаг Гулаг» Солженицына. Но русские страдают от исторической амнезии, вызванной переписыванием советской истории. Я знаю, что это звучит как фантастика, но такое утверждение подтверждается рассказом Евгения Евтушенко.


Никсон и Евтушенко

Он был очень взволнован во время нашей с ним встречи в то снежное воскресенье в Переделкине, где находятся писательские дачи, когда мы прогуливались у прекрасной православной церкви. Солженицына арестовали за несколько дней до этого, и у Евтушенко назревали неприятности, связанные с его телеграммой Брежневу в знак протеста. Он встретил меня в ветровке, предназначенной для пробежки, но имел вид слишком торжественный для занятий физкультурой. Возможно такой наряд был его «прикрытием» встречи со мной у церкви. С невероятной быстротой он стал рассказывать мне о том, что читал «Гулаг» украдкой и в спешке, потому что по Москве ходило очень мало контрабандных копий книги. За сутки надо было проглотить всю книгу. Люди проводили день и ночь за чтением, потом передавали другим. Его возбуждение было вызвано отменой запланированного чтения стихов, по поводу чего он написал записку, объясняющую его позицию.
Больше всего меня поразила не его двоякая позиция в защиту Солженицына, а неподдельная скорбь по поводу пугающего невежества молодёжи по поводу Сталина. Как он написал в той записке, в молодости, в Сибири, они как-то сидели у костра, и одна студентка предложила выпить за Сталина. Он спросил её, почему именно за Сталина:

«Ну, потому что тогда все верили в Сталина, и с этой верой мы были вышли победителями»-ответила она.

«А ты знаешь, сколько людей было арестовано во время правления Сталина?» - спросил я.

«Ну, наверное, человек двадцать-тридцать». – был её ответ.

Другие студенты, сидевшие у костра, были примерно её ровесники, и я начал задавать им тот же вопрос.

«Человек двести». – сказал один парень.

«Или 2000». - предположила ещё одна девушка.

Только один студент из пятнадцати или двадцати ответил: «Мне кажется, что было арестовано около 10 000».
Когда я заявил им, что жертвы Сталина исчислялись не тысячами, а миллионами, они мне не поверили.

«Вы читали моё стихотворение «Наследники Сталина?» - спросил я их.

«А вы что, и вправду написали такой стих? - спросила первая девушка. «Где он был напечатан?»

«В «Правде» в 1963 году». – ответил я.

«Мне было тогда всего восемь лет». – в растерянности сказала она.

И тогда я вдруг осознал, что в распоряжении молодого поколения на самом деле нет сегодня никаких источников, откуда они могут почерпнуть всю трагическую правду. Они не прочитают об этом ни в книгах, ни в своих учебниках. Даже когда в газетах появляются статьи о героях революции, погибших от сталинских репрессий, в них замалчивается\ причина смерти. В только что вышедшем томике [Осипа] Мандельштама нет ни единого упоминания о том, как он умер, а он был замучен в лагере. Правда заменяется молчанием, а молчание – это ложь».

Было бы неверным говорить, что сталинский террор повсеместно забыт или что им все восхищаются. Не только люди, подобные Евтушенко и семьи репрессированных, а таких семей многие тысячи, отказываются поднимать тосты за Сталина. Многие поступают так же. Журналист рассказал мне о своих друзьях-либералах, занимающих видные посты в иерархии партии, которые противостоят нео - сталинистам и боятся их, потому что знают, что ещё одной волны чисток им не перенести. Я также слышал об армейских офицерах, осуждающих Сталина в частных разговорах за то, что он обезглавил высшее командование, или об одном директоре завода, проклинавшем его за то, что тот оказался неспособным предвосхитить нападение Гитлера в 1941 году, а также за его отказ от плана Маршалла после войны. И всё же, несмотря на постоянное высмеивание Хрущёва, такие критики Сталина находятся в меньшинстве. В глазах водителя такси Хрущёв был болтуном и головотяпом. Пресса всё время пренебрегает им, рассказывая о том, как партия выправила положение дел сразу после его падения, и замалчивая даже его смерть. Отчасти такое отношение вызвано тем, что он представлял собой удобного козла отпущения, мальчика для биться недовольным народом, но мне кажется, что причина глубже. Нынешние лидеры хотели бы приуменьшить его значение потому что разоблачение им Сталина ставило под вопрос безошибочность политики партии. Он заронил зёрна сомнения в необходимости подвигов и жертв со стороны тех, кто погибал с его именем на устах. Разоблачив тирана Хрущёв выставил виноватыми и глупыми тех, кто молчаливо обожает Сталина.

Сегодня, отставив в сторону чистки, а большинство русских хочет именно этого, отстраниться от них, те их них, кто тоскует по старым добрым сталинским временам, в основном хотят возврата к его стилю руководства. Время притупило память о его чрезмерной злобности, параноидальной подозрительности, капризной тирании. В лице лидера, выковавшего современное государство, сплотившего народ-победитель в годы войны, а затем заставившего весь мир дрожать перед силой советской державы, Сталин прежде всего воплощает власть. Показательно то, что, когда советские официальные лица или экскурсоводы говорят о водоразделе между царизмом и коммунизмом, они не вспоминают о конституции, как это сделали бы американцы, не говорят о пришествии четвёртой или пятой республики, как французы. Они говорят об «установлении советской власти». И дело тут не только в семантическом сдвиге или вольном переводе. Власть – это жизненно важное для советской ментальности понятие. Смысл его состоит в том, что одна власть сменила другую. В этом основном уравнении русской истории ни Конституция ни республики не фигурируют.
Язык власти является именно тем языком, которым многие русские пользуются в воспоминаниях о Сталине, потому что им нравится властный лидер. Когда они его хвалят, то говорят, что он был krepki khozyain. Он держал страну в кулаке и стране это нравилось. Сталин был настолько важной частью их концепции о том, как следует управлять государством, что многие люди среднего и старшего возраста вспоминают об охватившей их после его смерти паники. Как вспоминал один работник умственного труда: «Мы буквально не знали, что будет со страной, как мы будем жить без Сталина».

Такая позиция совсем не свойственна лишь верхушке государственного аппарата. На заводах, в совхозах и электростанциях я слышал, как рабочие или инженеры-строители с гордостью говорили о своём начальнике как о «крепком хозяине», сжимая руку в кулаке и приподнимая его, чтобы продемонстрировать таким жестом его силу. Ощущение того факта, что тот, кто над ними поставлен, человек твёрдый, им определённо нравилось.
Помню, как один специалист, инженер техник, жаловался на неизбежное отставание советской программы освоения космоса после смерти в 1966 году её лидера Сергея Королёва. «После этого, - сказал он, - мы не могли соревноваться с вами, американцами. Везде царила неразбериха, неорганизованность. Слишком много стало «начальников», и ни одного «хозяина». Без сильной ответственной личности во главе вы никуда не придёте».


Разбившийся в ходе авиасалона в Бурже ТУ-144

После того как советский сверхзвуковой пассажирский лайнер потерпел крушение в ходе авиасалона в Париже в 1973 году, сходные мысли высказал один авиаинженер. «Если бы нами руководил один хороший сильный человек, всё было бы сделано как надо и предотвратили ошибки». – сказал он. Слышать о такой зависимости от сильного лидера от молодого, технически подкованного специалиста, подготовка которого, казалось бы, должна была научить его ценить работу в команде и управление хитросплетениями комплексных технологий, прежде всего обеспечивающими проекту успех, было особенно удивительным. Но и учёные тоже говорили мне о том, что их институты и целые исследовательские отрасли страдают от нехватки людей, умеющих распоряжаться единолично.


Тренер Анатолий Тарасов

Спортивный болельщик поставил диагноз: «отсутствие сильной личности», когда советская сборная проиграла в хоккей Чехословакии со счётом 7-2 во время Первенства мира в апреле 1974 года. Это поражение он относил на счёт слишком мягкого тренера. «Тарасов был диктатором. – сказал он, вспоминая прежнего тренера. – Он был груб, но заставлял команду пахать и пахать. При нём они играли лучше. С русскими надо быть строгим, очень строгим».




Блестящий писатель 19 века, Михаил Салтыков-Щедрин высмеял поклонение русских сильным правителям в книге «История одного города». Один мой русский друг упомянул о персонажах книги, которые, сильно пострадав от рук врагов, кричат: «Даже если нас посадят на стог сена и запалят его со всех сторон … мы вынесем это, потому что знаем, что у нас есть хозяева».
Это обстоятельство подчёркивает фундаментальную разницу между русскими и американцами, а национальный характер этих двух народов часто пытаются сравнить. Открытость их душ может объединять их, но русский с американцем очень разнятся в том, что касается отношения к власти – и не только благодаря советскому коммунизму. Врождённое недоверие к властям – часть американской традиции. Как народ мы настороженно относимся ко всему большому, что сопровождается неконтролируемыми полномочиями – к большому бизнесу, большому правительству, большим профсоюзам, вообще ко всему крупному. Часть из нас приветствует сильное руководство, но мы хотим, чтобы наши законы были прописаны с целью противостоять монополиям, а наше политическое руководство обставлено ограничивающими институтами. Мы хотим, чтобы президенты, замешанные во всяческих «гейтах», снимались с постов за злоупотребление властью.




Но русские этого не хотят. Крупный размер и сильная власть являются объектами практически безоговорочного восхищения. Размер внушает благоговение – огромный Кремль, пушки, колокола, отлитые при царях, гигантские дамбы электростанций, ракеты, синхрофазотроны, построенные при коммунистах. Марксизм-ленинизм предложил обоснование нужности широкомасштабного производства и необходимости концентрации власти в руках партийного руководства и центральных планировщиков. Но шесть столетий авторитарного правления, начиная от Ивана Великого и Ивана Грозного и так далее выковали из русского народа монархистов задолго до того, как явились Ленин со Сталиным. Русские не унаследовали гражданского права с его habeas corpus [1] , и у них нет долгой установившейся исторической традиции публичных политических дебатов, а институты, предназначенные для рассеяния власти и защиты индивидуума от государства, отсутствуют.



Павел Литвинов. Середина 1960х.

«При царях у нас было авторитарное государство, сейчас оно у нас тоталитарное, но корни его – в прошлом России. – сказал мне диссидент Павел Литвинов, внук сталинского министра иностранных дел Максима Литвинова. – вы должны понять, что лидеры и простой народ разделяют одни и те же авторитарные взгляды. Брежнев и простой мужик, оба думают, что прав тот, кто сильнее. Вот и всё. Это – не вопрос идеологии, а вопрос власти. Солженицын ведёт себя так, словно думает, что всё упало с неба при коммунистах. Но он и сам недалеко от них ушёл. Он демократии не хочет. Он хочет перейти от тоталитарного государства обратно к авторитарному».

Русские унаследовали от прошлого так много, что принимают как должное проявления политического деспотизма, которые человеком с Запада мгновенно воспринимаются как афронт. История сформировала русского человека по-особенному. Жестокая тирания Сталина имела предшественника в эпоху кровавого правления Ивана Грозного в 16-м веке и железный кулак царствования Николая Первого в 19-м. Пётр Великий, восхваляемый за то, что повернул Россию лицом к Западу и создал более современную армию и государственное управление, менее известен за границей тем, что он также усилил авторитарный контроль, элементы которого живы и по сей день. Именно Пётр создал первую полицейскую администрацию, официально учредил цензуру и ввёл практику выдачи русским внутренних паспортов, чтобы люде не уезжали со своего постоянного места жительства без специального разрешения.


Н.Н. Ге. Пётр 1й допрашивает царевича Алексея в Петергофе.

Цари не сильно отличались от нынешних советских лидеров по части обращения с диссидентами. Пётр заставил судить и приговорить к смерти своего сына Алексея за пассивное противостояние своим реформам. По некоторым сведениям, он убил его собственноручно. Предваряя советскую амбивалентность по отношению к разрядке, Екатерина Великая вначале распахнула двери для западных идей, а потом захлопнула её. Точно так же, как советские руководители, цари выступали личными цензорами в отношении самых рьяных смутьянов. Николай Первый был личным цензором Пушкина. Граф Лев Толстой, как сегодня диссиденты, передавал часть своих наиболее противоречивых произведений для публикации на Западе, а Достоевского сослали в Сибирь. Советская практика помещения инакомыслящих в психиатрические лечебницы имела знаменитый прецедент в лице Петра Чаадаева, выдающегося учёного и философа начала 19 века. Его официально объявили сумасшедшим за то, что он считал Россию отсталой страной и выступал за её западный путь развития и внедрение католицизма, что, на его взгляд, явилось бы панацеей. Было бы наивным считать, что ничего не изменилось со времён революции. Но исторические параллели весьма впечатляют.

[1] Хабеас корпус акт (Habeas Corpus Act) — законодательный акт, принятый парламентом Англии в 1679, составная часть конституции Великобритании, определяет правила ареста и привлечения к суду обвиняемого в преступлении, предоставляет право суду контролировать законность задержания и ареста граждан, а гражданам — требовать начала такой процедуры.



Date: 2017-06-08 06:56 am (UTC)
juan_gandhi: (Default)
From: [personal profile] juan_gandhi
О боже мой. Столетие пустяк. Тогда читал эту книжку (ну не столетие, но лет 35 назад), и сейчас, и ничего не изменилось, ничего. Боже мой.

Profile

slava68: (Default)
slava68

October 2017

S M T W T F S
1 2 34 567
8 9 10 11 12 13 14
15 161718192021
22232425262728
293031    

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 17th, 2017 06:44 pm
Powered by Dreamwidth Studios